Эль Примо, друг, ты слишком долго жил,
смотри, какие сны ты отрастил,
огромные смирительные звезды
стоят над горизонтами ганджи
и падают серебряные космы
в межи.

Умри, дурак. Я буду ждать тебя.
В одном из пограничных состояний
когда-нибудь в четверг после дождя
мы встретимся в клятвопреступной бане –
пусть призрак Свидригайлова в сенцах
приветит оттопыренной губою
всю выморочность моего лица
тобою.

Закончилась движуха. Наступил
век золотой, и в помраченных пылью
оконцах виден инфернальный пыл
и панорама пахнет гнилью –
пусть Свидригайлов, верный наш зоил,
постелит у дверей
на вечный сон, в котором шорох крыл
нетопырей.

Александр Кушнер (в связи со стихами Вилли Брайнина): "(...) стихи — высокоорганизованная устная речь в её наилучшем варианте. И я подумал, что это, может быть, единственное моё замечание к стихам, но оно мне кажется очень важным. Почему? У меня было такое ощущение, что я выслушал хорошие стихи, написанные письменной речью. А стихи — это всё-таки преимущественно устная речь. Это интимный разговор с человеком, разговор с самим собой, разговор с Богом. И обязательно — неуверенность и вопросительная интонация. Впрочем, был момент, когда я подумал: “Ах, как хорошо!” — “Думал, что голос? Нет — ветер”. Вот эта устная интонация всё моментально перестроила. Иначе стихи начинают походить на профессорскую американскую поэзию. Лосев, например, блестящий поэт, но суховатый именно по этой причине. Слишком всё разумно..."

http://magazines.russ.ru/kreschatik/2009/2/bra5.html

Вот почему я люблю Рыжего, который формально не умеет писать стихи,
и равнодушен к опусам Лосева, Цветкова и проч. Ну да, конечно. У них горе от ума. И получается занудство.
А ведь горе от сердца. И пролучается  –  свет. Или мрак. Но так или иначе, а чудо превоплощения происходит. Это и есть поэзия.

Кушнер умен и тонок в своих суждениях.

Чего ж еще? Чего ж еще?
Вся эта музыка случайна,
за ней живет другая тайна,
невоплощенная ни в чем.

И эти ракурсы, и тени,
и свет любимого лица,
как суть физических явлений,
непостижимы до конца.

Чего ж еще? Я прожил лето,
весну и осень, и зима
и злая мудрость Когелета
мне не добавили ума.

Не знал медноголосый ребе,
пророк и пастырь пастухов,
что на седьмом, последнем небе
есть заповедники для львов,

где вечный свет и необъятный
межгалактический простор,
где серафимы и солдаты
ведут неспешный разговор,

где нет неправды, только милость,
где нет ни времени, ни зла,
и сам Христос в небесных силах
сияет во главе стола,

где сладко и нелицемерно,
к нему склоняясь на плечо,
Юдифь целует Олоферна –
чего ж еще? Чего ж еще?

Лечебные свойства слонов,
розовых и лиловых,
известны всей голытьбе
и даже самим слонам.
Вот так про мою любовь
известно каждое слово,
когда по летней Москве
гуляет она одна.

Ну где там твоя печаль,
твоя угрюмая фронда?
Давай я вылечу скорбь
на белых твоих волосах.
Мы курим небесную шмаль
и любим девушек Бонда,
и устрицы облаков
пищат на наших зубах.

Дети детей войны
против детей-цветов,
розовые слоны
теперь играют плэй оф,
и Петр ужасен, как смерть,
и на трибунах бомжи,
здесь дорого стоит нефть,
и дешево стоит жизнь.
Чей извращенный ум
придумал город такой?

Я слышу лишь рев трибун
в раковине пустой...

Они трубят в пароходы – привет героям,
они идут на работы парадным строем,
рассвет румянит их рожи, конвой банкует –
утекай, прохожий, они танцуют

комплиментарную румбу на ржавых нарах,
любя Патриса Лумумбу и Че Гевару,
делая мэтрам фуршеты, метрессам – куни,
любя плохого поэта за то, что умер.

И плывут их стихи и поэмы по водной глади
по направлению к слэму, на лавры глядя,
а если вдруг и укусит говно какое –
солдаты Урфина Джюса готовы к бою!

Я тоже был нарекаем скотом и пылью,
я тоже был за можаем, где рубят крылья,
я тоже пил, что придется и спал на берцах, –
а все ж в груди моей бьется живое сердце.

Блаженны те, кто ведает закон,
не обожая, но и не ревнуя;
я ж беззаконной страстью оглушен,
и жизнь дана мне в форме поцелуя.

Млечно-зеленых веток череда,
медовый дух от липовой аллеи,
моя любовь приходит вот сюда,
и солнечные руки Лорелеи

кладет на грудь – я чувствую удар,
как будто пуля разрывает жилы,
но поцелуя медленный пожар
свидетельствует, что еще мы живы,

и что висим на световой стропе
в мерцающем неоновом столпе,
и заставляем улыбаться Бога,

который смотрит, голову задрав,
как мы, законы тяжести поправ,
летаем над поселком Сокол.

Блаженны те, кто ведает закон,
не обожая, но и не ревнуя;
я ж беззаконной страстью оглушен,
и жизнь дана мне в форме поцелуя.

Млечно-зеленых веток череда,
медовый дух от липовой аллеи,
моя любовь приходит вот сюда,
и солнечные руки Лорелеи

кладет на грудь – я чувствую удар,
как будто пуля разрывает жилы,
но поцелуя медленный пожар
свидетельствует, что еще мы живы.

Моя любовь сама себе закон,
сама себе Зевес, Лаокоон,
моя любовь на матрице времен
оттиснута, как самый сладкий сон.

Я буду твоим бойфрендом,
я буду твоим геймбоем
в бэтмановском победном
плаще с кровавым подбоем,

я буду твоим мультяшным,
я буду твоим богемным,
как хлеб наш насущный даждь нам
я буду благословенным.

Я буду твоей надеждой,
твоей Гренадой и Ко,
сладким орешком кешью
под розовым языком.

Я буду храбрым солдатом,
героем твоих ночей,
но когда я стану заплатой
на новой одежде твоей

и когда ты вернешься в Египет
служить своей госпоже –
вечный ледниковый период
наступит в моей душе.

Мы бросали галеты тем, кто стрелял нам в спину,
мы умели писать по воде и тянуть резину,
избегая классовых тем, зная, что невозможно
отыскать в черной комнате черную кошку.

С выцветшими глазами в х/б панамках
мы курили в тени отдыхавших танков,
ели суп из банки, покуда Хатхи
не трубил о схватке.

Мы ловили руками маринку в кяризах,
выходили с понтами из таких парадизов,
что не дай Господь, и для перепелок
мастерили клетки из разных елок,

и еще чтоб отвлечься от внешнего мрака,
у нас были брага, чай и собака...
только в датском порно нам отказали боги,

как старухе в черном, чей труп лежит на дороге.

Стало модным ругать Бродского, и мне это не нравится.
Хотя бы потому, что 99 процентов этих добролюбовых как поэты – в подметки ему не годятся.
Бродский – большой поэт. Его интонация останется со мной на всю жизнь. Или пока не впаду в маразм.
Вот стихотворение, написанное в 2002 году. То есть это разговор с ним.
Первый, и возможно, последний.


Иосифу Бродскому. Ad memoriam


Здесь, в краю серых рогож, государевых рощ,
где растет вдоль дорог рожь и идет дождь,

одышливый и картавый, как пушкинская старуха,
объявив охоту на умников, чей девиз –
"с устрицами по жизни" – ты написал вокализ
удрученного духа.

А потом уехал. Канул с моста в разрез
венецийской волны, как бросается чайка – без
всякой страховки. И твой голос навеки застрял
в обложном тумане Лидо, между низких скал.

Жаль, что ты не увидел своего бессмертья – оно
стало теперь доступным – как вера или вино
отдаленной страны, запечатанной грифом "ХВ"...

где никто не скажет твоему дыханью "харэ".

В белой гипюровой блузке ты уходишь на черный свет
и я замерзаю от грусти. Уже семь лет,
как из-за снежной каши доносится глухо, глухо:
Дима, купи Маше куклу.

Кому там в своем тимбукту
под минусовку собачьего лая
с Алая
ты носишь фрукты?

Кому ты рубашки ближе,
какому из смертных тел,
кому ты звезда над крышей,
три звездочки араспел?

когда о мальчике рыжем ты скажешь, смеясь: пострел,
пусть голос твой не услышит, как сильно я постарел,

видя бессилье
адской геенны,
белые крылья
гипюровой пены,
небо ошую
и одесную,
в мертвой могиле могиле,
живую.

Бог тогда был твоим телом, розовым от весны,
блеском и пергидролем твоих волос,
когда в гараже на диване времен гражданской войны
мы занимались любовью и слушали Doors.

На полках прямо над нами стоял бензин,
вдали громыхал город, бедняга Моррисон пел,
сломанными ногтями, красными, как гренадин,
ты вновь давала мне шпоры, и старый диван скрипел.

Бог тогда был твоей кожей, горел огнем,
яблочной веял порошей, грибным дождем,
а нам казалось, что боги мы сами, что смерти нет,
и в щели между листами врывался свет.

Я был тогда твоей целью,
я был тогда твоей тенью,
родинкою на теле,
смородиною в горсти,
но двадцать лет пролетели,
и сорок лет пролетели,
и с Джимом на самом деле
теперь нам не по пути.

Где мы теперь, берегиня –
кончается ностальгия,
и в ночь устремляется зренье
обрывком глазного дна,
и слышно утробное пенье
Вивекананды Свами
и разрушается память,
и дальше пойдешь сама.

Когда один пишущий стихи умирает – другие начинают рыдать.
Барельеф графоманских плакальщиц оживает и движется по священному Нилу френдленты.
В зарослях папируса видны комплиментарные мясницкие рожи с кислолимонной скорбью на них же. Нет, они совершенно спокойны за судьбу покойника. Им страшно за себя, и в тоже время их пучит от благородства.
Они кишмя кишат, они лезут друг другу на спины, держа в руках пальмовые ветви воспоминаний. Кому они там машут, в красном закатном сумраке Нила?
Тому, кто умер? Да нет же, друг другу. Это круговая порука. Коза ностра биомассы.

Они даже скорбят хором.

По речной глади, синие, как советские пайковые куры, проплывают гражданские поэты.

Наступает ночь. Тошнота отступает. Морфей – великий поэт.
Спи.

Она обирает глазами с тебя инферно,
обирает тебя волосами, почти как Бога,
умоляя тебя остаться, она, наверно,
неизменна под небесами, как станца пожара в Борго.

Няни гуляют с детьми и скрипит под ногами млечный
снег и воздушные шарики – красные, голубые,
она умоляет остаться, обнимая тебя, и крылья,
крылья ее нагие на воздухе огуречном.

Вот искусственный лед протекает сквозь стенки сердца,
зря ты дала мне то яблоко или грушу,
послушай – скажешь ей ты – погоди, послушай,
я бы остался, но куда мне деться от смерти,

и на перрон пустоты уже подан лифт,
уходящий к звездам –
поздно – скажешь ей ты, надевая клифт, –
поздно.

Зачем лилипутам живой Гулливер?
Вот мертвый, пожалуй, еще пригодится –
в друзьях состоять, принародно молиться
и памятью клясться на разный манер,

и мертвого глаза его не бояться,
ни тайно, ни явно его не бояться
и так состояться.

Но этот, сравнимый скорее с горой,
чем с домом – зачем он здесь ходит живой?
Зачем он по нашим равнинам
гуляет без глянца и грима?

Зачем он похож на большого ребенка
и что с него взять? Табакерка, масленка,
патроны, солонка, котомка и крылья –
полуденной ломкой объята севилья,

объята севилья сырцом опиатным,
объята севилья свинцом облигатным,
и пахнет мочою и потом в парадном,
о чем мы радеем и бдим...

Но только вперед, и нельзя на попятный,
и в поле ты воин – один.

Господь

не хочет смерти грешника – вот здесь
речь, прохиндействует, становится подобьем
термической защиты от небес,
холодных, как гранитные надгробья.

Царь Шахрияр беседовал с женой,
Франциск учился говорить по-птичьи;
речь, прохиндействуя, становится иной
и принимает странные обличья

подснежника, горящего куста,
предутренней звенящей тишины,
висит на тыльной стороне креста
и входит в сны,

и вот, как бы беседуя с собой,
весь этот тяжкий безмятежный город
ходатайствует перед пустотой
отсрочить гибель грешника, который

давно погиб и может умереть
лишь как животное или растенье –
не прекословь блаженству речи, смерть,
и не препятствуй делу всеспасенья.

На малиновый стой, на зеленый иди,
приседай на мигающий желтый –
но от правил твоих мне стесненье в груди,
и вообще, красноперый, пошел ты.

Я бы мог как и ты, только маза не та –
становиться героем попкорна,
потому что не я выбираю цвета,
а меня выбирает мой черный.

Я на черную грязь выпадаю лицом
в том раю, где седые профуры
всё поют про любовь, прикрывая платком
свои руки в проточинах бурых,

где внимают страданьям гармошки хмельной
унесенные северным ветром,
и глядят в это небо, а небо черно
и на том берегу, и на этом,

где наверно, наверно спасутся не все,
но до светлой обители горней
двадцать восемь панфиловцев тянут шоссе,
чтоб Господь к нам спустился на черный.

Весна и розовые стволы на Делегатской.

Во Всероссийском музее декоративно-прикладного и народного искусства, по адресу ул. Делегатская, дом 3, проходит персональная выставка дизайнера и художника Марины Васиной. Последний день – 12 марта.
Пастели ее превосходны и удивительны, заявляю это с полной ответственностью и, прости Господи, с профессиональным апломбом. Впрочем, вы сами можете в этом убедиться, придя в музей.

Вот картинки под катами:

( Картинка 700x526, 342.37 КБ )

( Картинка 700x633, 395.16 КБ )

( Картинка 700x1014, 785.39 КБ )

( Картинка 558x800, 533.04 КБ )

( Картинка 700x630, 521.79 КБ )


Так что идите – и наслаждайтесь.
Купить работы можно – связавшись автором.

К модным поэтам приходят не за поэзией – к ним приходят вываляться в грязи.
Родной, любимой, удобоваримой, не оставляющей пятен на одежде, транспарентной и трансцедентной грязи.
По существу, в этом причина их успеха.
В самом деле, где увидишь Байрона на судне?
Байрон высоко, точка в небе, слепящее солнце, чтобы увидеть его, нужно задрать голову, рискуя сломать шею.
А лирическая героиня Верочки – тут, рядом, совершенное ню, совершенное неглиже
Она такая же как мы, две руки, две ноги, те же анатомические входы и выходы.
И мысли такие же, и чувства. Бусы: красные, лиловые, чистой воды стеклышки, радужные блики на лицах аборигенов.
Иванушки-интернешнл.
Еще одна бочка огненной воды и мы готовы продать Манхэттен.

Вот и весь феномен Полозковой, как выражаются психически адекватные, не чета мне, литературные деятели.
Пошлость всегда пользуется спросом. Массовая аудитория всегда стремится к среднему, как и природа.
Биологически обусловленный процесс. Огорчаться по этому поводу бессмысленно.
Впрочем, радости эта толпа с розовыми клавиатурами тоже не добавляет.